bigstonedragon (bigstonedragon) wrote,
bigstonedragon
bigstonedragon

И снова о "новом коммунизме". 2. Утопия-60

Подзадержался я с продолжением разговора о «новом коммунизме»… Стоило только «рот раскрыть» - столько размышлений не схожую тему в сети появилось, что прям хоть рот разевай!
Я, тем не менее, буду двигаться размеренно и неторопливо, и продолжу тем, чем и замышлял две недели назад, - публикацией выдержек из статьи «Утопия-60» в «Русском репортере» - http://www.rusrep.ru/2010/22/shestidesyatniki/ .
Помимо иных важных мыслей, в статье сделан интересный акцент на те вещи, которые сейчас кажутся нам само собой разумеющимися, но которые вошли в нашу жизнь, на самом деле, совсем недавно – как раз в эпоху 1960-х годов. Например, пятидневная рабочая неделя или асфальтированные шоссе.
Итак –

Утопия 60
Григорий Тарасевич, Юлия Идлис, Виталий Лейбин, Алексей Торгашев, Руслан Хестанов


…Между 1956 и 1968 годами у нашей страны был шанс на успешную модернизацию, а у ее лучших людей - настоящая большая утопия. Тогда казалось, что можно примирить коммунистический эксперимент и индивидуальное творчество, "все для блага человека" и общее благо. …

…Из дня сегодняшнего шестидесятничество на первый взгляд кажется эпохой цельной. У нее даже есть четкие хронологические границы: 25 февраля 1956 года на ХХ съезде КПСС Никита Хрущев зачитал доклад, разоблачающий культ личности Сталина, — для многих это стало обещанием свободы и началом эры «социализма с человеческим лицом», а 20–21 августа 1968 года советские танки вошли в Прагу, задавив демократические реформы в Чехословакии.
На самом же деле 60−е были эпохой, полной внутренних противоречий. И ее уникальность как раз состояла в этом «единстве противоположностей»:
• коммунизма и индивидуализма,
• тонкого вкуса и откровенного мещанства,
• естественнонаучной и гуманитарной картин мира,
• урбанизации и стремления к природе,
• демократии и технократии
— из этих оппозиций, образующих диалектические единства, и состояла шестидесятническая утопия.
Единство общественного и личного, характерное для 60−х, сменилось противостоянием и даже конфликтом.

Начиная с 70−х личное пришло в противоречие с государственным.
— Для нас коммунизм — мир свободы и творчества, — сказал во второй половине 90−х Борис Стругацкий. — В 1961 году, когда КПСС приняла Программу строительства коммунизма, большинство советских интеллигентов не видели никакого противоречия между коммунизмом и индивидуализмом. …
Идеология 60−х представляет разительный контраст с идеологией самопожертвования и государственной сверхцентрализации, характерной для сталинизма. Идея мирного коммунистического строительства обращается к личному интересу: «все во имя человека, для блага человека».
В результате новых подходов в хозяйственной политике в 1965–1970 годах наметился самый мощный экономический рост за 30 лет: в среднем темпы роста составили 8,5% в год. У населения образовались колоссальные накопления — более $100 млрд по официальному курсу. … Экономические соображения, то есть угроза инфляции, создали основание для потребительского бума, который с неизбежностью привел к индивидуализации быта советского человека.
…Население начало переселяться из коммуналок в отдельные квартиры с кухнями и кухонными разговорами: сюда можно было смело звать друзей, собственноручно формируя себе круг общения. А 14 марта 1967 года вводится пятидневная рабочая неделя с двумя выходными, и у советского человека появляется наконец личный досуг.
Но парадоксальным образом государственная забота об автономной жизни человека приводит к росту коллективизма, фактически к стихийному коммунизму.
— Шестидесятничество запомнилось высоким накалом дружеских отношений, —правозащитник, участник диссидентского движения Борис Золотухин. — Это был апофеоз дружбы. У нас не было иной возможности получить информацию — только общаясь друг с другом, мы могли что-то узнать.
После сталинских репрессий, когда без опасности для своей жизни и свободы близкими друзьями можно было считать всего несколько человек, дружеские компании времен оттепели были поистине огромными — по 40–50 человек. При всех внутренних разногласиях и противоречиях общество было очень консолидированным: все общались со всеми, и даже Хрущев спорил с деятелями культуры, а те ему отвечали.
Самым мощным ударом по этому стилю жизни и по самому режиму стал разгром Пражской весны. … Утопия разложилась на официозный коллективизм и разные формы нелегального индивидуализма, более или менее радикального… Острой, почти аллергической реакцией на недостроенный коммунизм стал тотальный индивидуализм 90−х, который принял вовсе не те утопические формы свободы творчества, о которых мечтали шестидесятники.

Потребительский бум в 60−е породил утопию личного вкуса: вещь должна была служить эстетике и практике коммунизма, а не безудержному «вещизму». В застойные 70−е потребление сдерживалось только дефицитом, но не вкусом.
— Это было начало эпохи потребления, — вспоминает писатель Сергей Хрущев, сын Никиты Хрущева. — Появилась какая-то уверенность в будущем. Был рост рождаемости: в год от трех до пяти миллионов человек. Но глобального потребления не было — каждый новый сорт колбасы был открытием. Появление в магазинах чешских шпикачек, возможность купить мяса и приготовить шашлык — вот потребление тех лет. Когда вдруг вы обнаруживаете, что в Крым можно доехать на машине, а до этого ведь были только проселочные дороги. …
Именно поэтому шестидесятничество сочетало в себе борьбу с мещанством и «вещизмом» и потребительский бум начала 60−х, стремление к простоте и функциональности и небывалый для советского времени подъем промышленного дизайна. …
В эстетической системе 60−х была раздвоенность, которая позже, при распаде шестидесятнической утопии, стала конфликтом, невротизировавшим общество 90−х и нулевых. Предметы вызывали двойственные чувства: ими гордились и в то же время их стеснялись.
…Все эти вещи обладали не утилитарной, а символической ценностью — как материальные признаки утопии, которая вот-вот станет явью. Но уже в середине и особенно в конце 60−х, когда эта утопия начала рушиться и перестала обеспечивать сферу советского потребления символическим капиталом, мещанство набрало небывалую силу, потому что футуристические вещи, накопленные советскими гражданами в стремлении приблизить будущее, стали просто вещами. В начале 90−х, когда на короткий срок своеобразной географической утопией для нас стал Запад, «вещизм» нового русского человека вновь стал символическим и первооткрывательским, но еще быстрее — с крушением веры в очередную утопию — превратился в обыкновенное челночество.
— У меня не было шока от конца 60−х, — говорит Александр Митта. — Настоящий шок наступил позже, когда выяснилось, что для многих поздний застой 80−х с его тупым потребительским мещанством — накопить на машину, купить дачу и т. д.— оказался привлекательнее драйва, внутренней свободы, творческих поисков и, да, бытовой неустроенности 60−х.

В 60−е между естественнонаучной и гуманитарной картинами мира не было конфликтов: обе они были элементами единой утопии нового человека. Уйдя в профессию или в диссидентство, и физики, и лирики потеряли влияние на общество.
…Житель Утопии — умный, веселый, позитивный, работающий на благо цивилизации, на ее будущее. Таким героем не мог стать партработник (официоз, сталинизм), колхозник (необразованность, приземленность), пролетарий (то же, что и колхозник), служащий (человек из настоящего). На титул нового человека претендовала только интеллигенция — инженерная, научная и творческая. …
Физики интересовались гуманитарными проблемами, причем не только поэзией, но и социальными идеями, лирики вдохновлялись научно-технической утопией. Появившиеся после 1953 года философы и социологи во многом приняли научно-инженерное мировоззрение: мир можно и нужно менять, причем по науке, по проекту.
Символами времени стали фильмы «Девять дней одного года» и книга Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: «“А чем вы занимаетесь?” — спросил я. “Как и вся наука, — сказал горбоносый. — Счастьем человеческим”».
Надо сказать, что «свободный физик» сделал в 50–60−е столько, что и сейчас трудно поверить. Из 19 российских Нобелевских лауреатов десять получили свои премии в 1956–1965 годах: из них двое — литераторы (Михаил Шолохов и Борис Пастернак), а остальные — физики и химики. …
Гармоничный человек будущего трудился в лаборатории, играл на гитаре, вел диспуты об обитаемости Вселенной в кафе «Интеграл» новосибирского Академгородка, посещал в Москве спектакли театра на Таганке и «Современника», вечера поэзии в Политехническом музее. …
Логическим продолжением симбиоза физиков с лириками стала общественная деятельность крупных ученых, прежде всего Андрея Сахарова, в 1966−м подписавшего коллективное письмо об опасности возрождения культа Сталина. Наряду с учеными — Капицей, Арцимовичем, Таммом — среди «подписантов» были писатели: Катаев, Некрасов, Паустовский.
— У меня не было намерения что-то кардинально поменять в стране, — говорит Михаил Маров. — Многое из тех принципов, на которых строился социализм, меня удовлетворяло. И я думал, что нужно немножечко отходить от консервативных концепций. И поборником такого направления был очень уважаемый не только мной, но многими людьми Андрей Дмитриевич Сахаров, который как раз говорил о социализме с человеческим лицом.
«Еще не стал реальностью научный метод руководства политикой, экономикой, искусством, образованием и военным делом», — писал Андрей Сахаров в своей первой общественно-политической статье «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Дело было в 1968 году, в самый разгар Пражской весны, когда советские танки еще не вошли в Чехословакию. В апреле Сахаров еще рассчитывал на обсуждение своих идей с руководством страны и обществом, но к августу столичная интеллигенция уже не надеялась на равноправное участие в жизни страны. Коммунизм с человеческим лицом не получился.
…Уйдя в диссидентство или сугубый профессионализм, шестидесятники фактически лишились возможности отстаивать свои идеалы в дискуссии с властью. Временный всплеск активности ученых и писателей в перестройку был исключительно диссидентским, антисоветским. Шестидесятники лишь помогли номенклатуре разрушить СССР, но позитивной прогрессистской коммунистической утопии уже не было. Физики и лирики — два полушария гармоничной личности — разошлись в разные стороны, и в пространстве между ними образовалась идейная пустота 90−х.

В 60−е урбанизация и единство с природой были частью одной социальной реальности. Сегодня на месте утопии остались бетонные джунгли, стихийные дачи, туризм и дауншифтинг.
Столетиями человек бежал от дикой природы к комфорту. Из пещеры — в избу, из избы — в квартиру с газом, электричеством, водопроводом и унитазом. Шестидесятники оказались первым поколением, в котором массово произошло и обратное движение. …
Под рюкзаки становились все: и те, кто должен был это делать по долгу службы (например, геологи), и те, чья работа этого совершенно не требовала. К примеру, физик, нобелевский лауреат Игорь Тамм был заядлым альпинистом (говорят, ему принадлежит афоризм: «Альпинизм — это не самый лучший способ перезимовать лето», который потом широко вошел в оборот с вырезанной частицей «не»).
Походно-экспедиционное движение захлестнуло страну. В каждом вагоне поезда или электрички можно было встретить бодрых парней с подругами в ковбойках и кедах. Это была субкультура брезента: куртки-штормовки, рюкзаки, палатки. В отличие от современной синтетики, все это безбожно промокало даже при средненьком дожде. Но все равно брезент казался привлекательнее железобетона «мещанских» квартир.
…В 60−х явных противоречий между городом и природой не было. Герой с рюкзаком штурмовал горные перевалы, переправлялся через реки и вскрывал тесаком банку тушенки. Потом он возвращался домой, мылся, брился, надевал свитер и отправлялся в свою лабораторию штурмовать атомное ядро или живую клетку. «Уход в поле» был лишен пафоса, поскольку подразумевал возвращение.
… К началу 70−х внутренний туризм начал приобретать черты внутренней эмиграции. Авторская песня постоянно балансировала на грани подполья и одобрения: слеты бардов то поддерживались, то запрещались.
— Я и мои друзья ходили в походы, — рассказывает адвокат Борис Золотухин. — Это была возможность уйти от пропаганды. Иллюзия полной свободы — скрыться в герметичном кругу друзей. …

Правление в утопии 60−х опиралось на народ, но править должны были культурно и научно оснащенные прогрессоры. С гибелью идеи прогресса возник ложный выбор между властью толпы и сильной рукой.
«При демократическом управлении согласно желаниям большинства был бы остановлен прогресс, так как прогрессивное начало сосредоточено в небольшом количестве людей… Поэтому демократический принцип управления людьми только тогда и действует, когда он связан с обманом одних другими». Этот афоризм нобелевского лауреата Петра Капицы образца 1960 года здорово иллюстрирует демократическую утопию 60−х — ее логическую оснащенность, иронию, а также необходимость непротиворечивого соединения «власти народа» и «власти знающих».
На определенных направлениях прогресс, прямо по Капице, и был остановлен демократическим путем — в перестройку. …
… «Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами. Они всегда будут против нас. <…> И если для нас коммунизм — это мир свободы и творчества, то для них коммунизм — это общество, где население немедленно и с наслаждением исполняет все предписания партии и правительства» — так описывал Борис Стругацкий контекст создания «Трудно быть богом». В 1963 году, когда романы Стругацких публиковались почти без цензуры, едва ли не ключевыми героями стали прогрессоры, агенты коммунизма на планете, где правит дикое Средневековье. Это можно понять и как обсуждение роли интеллигенции в СССР: насколько можно вмешиваться в дела дикарей, чтобы не навредить, а помочь им постепенно двигаться к прогрессу?
Когда же в конце 60−х выяснилось, что СССР не экспериментальное государство, строящее коммунизм, а просто империя безо всяких высоких целей, интеллигенция ушла во внутреннюю эмиграцию. «Если выпало в Империи родиться, // Лучше жить в глухой провинции у моря», — писал Иосиф Бродский.
Впрочем, в разочаровании в СССР «агрессивность» империи сыграла, возможно, не большую роль, чем другой фактор: партийная элита перешла в стадию затвердевания и уже сама не хотела строить коммунизм, и уж точно никого не пускала «наверх». Были отменены сталинские нормы кадровой ротации — в высших органах партии на 1/4 и в областных и районных на 1/3. Тем самым были созданы условия для застоя 70–80−х и формирования класса партийно-советской бюрократии — номенклатуры. Войти во власть технократам становилось все сложнее, да и в науке и в культуре прекращались ротация и движение. …
Они были элитой огромной страны в эпоху ее исторического шанса. Но именно их «технократизм» и «элитаризм» вступили в противоречие сначала с авторитаризмом партийной номенклатуры (и проиграли), а потом, в 1993−м, с реальными желаниями масс (и тоже проиграли). Мечта в очередной раз не выдержала столкновения с реальностью.

комментарии
11 июня 2010, 09:23
Александр Иванов
…Опыт показывает, что человечество можно загнать к счастью только железной рукой. Человечество привыкло как-то по простому, хоть и мучаясь, человечество надо заставить. Для этого надо бороться, иногда делая кучи ошибок, иногда уничтожая миллионы людей просто так - без цели, потому что счастье человеческое слишком глобально и сопротивление слишком сильно. Поколение шестидесятников конечно не боролось, оно вот именно играло....ну собственно и проиграло в итоге...
15 июня 2010, 20:22
Олег Иванович Сербинов
…Александру Иванову. Железной рукой можно загнать только в концлагерь, что убедительно доказали товарищи Джугашвили и Шикльгрубер. Они поссорились. Первый заказал второго. Заплатил немерянно кровью русских людей. Замочили. Мораль. История ничему не учит.
Tags: Новый коммунизм, Почитывая Эксперт
Subscribe
promo bigstonedragon january 5, 2014 03:46 36
Buy for 20 tokens
Ещё в сентябре yasnaya_luna «осалила» меня таким флэшмобом: рассказать 11 фактов о себе, ответить на 11 вопросов и задать другие 11 вопросов такому же количеству друзей. Труднее всего мне лично оказалось написать 11 фактов о себе. К тому же результат получился каким-то уж чересчур…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments